Анатолий Головков

 

ЗАПИСКИ ЩУКИНА

 

РАССКАЗ

 

Щукин возвращался электричкой. Перед Москвой, прихватив сумку с товаром, он вышел в тамбур покурить.

 

Там стояли двое.

 

— Сумку оставь, и вали, — сказал один, надвинувшись на Нестора.

 

— Мужики, не надо бы, а?

 

— Ты что, не понял?

 

— Еще не поздно, — сказал Щукин. — И, надеюсь, вы оцените данный акт милосердия. Александр Македонский, отпуская на волю пленных индусов с их боевыми слонами, сказал: «Ступайте и расскажите всем о славе и величии грече-ского царя». А я вам скажу проще. Если еще раз замечу ваши поганые морды, накажу.

 

В ту же секунду Щукин ощутил удар, перед ним вспыхнули искры.

 

Похожие огни он любил наблюдать у реки, когда давали салют. При этом душа подполковника Щукина наполнялась непонятной гордостью за державу, которая обобрала его до нитки и выбросила на дно жизни. Только в дни праздников народа он стоял на мосту, а теперь лежал в жиже из снега и липкой дряни. Грохотали колеса, хлопала дверь. Пассажирам он был неинтересен: кто еще может валяться в тамбуре, кроме бомжа или алкаша…

 

Когда огни перед глазами погасли, Щукин обнаружил, что у него украли сумку. Интересно, кто, размышлял он, милиция? Вряд ли. Те бы сначала документ спро-сили, а уж потом по морде.

 

Он встал, отряхнул шапку, и выяснил, что челюсть вывихнута. Еще убытки. Две-надцать блоков «Явы золотой», купленных у оптовиков по полтиннику, это шестьсот рублей. Плюс то, что он мог получить с перепродажи — то есть десять рублей с блока, — еще сто двадцать. Но, главное, одолженные на раскрутку шестьсот долларов.

 

Одежда промокла, кожу стягивал холод, спина чесалась.

 

Выйдя на перрон, Нестор вздохнул и побрел в вокзальный туалет. Там пахло хлоркой, мочой и гуталином. Щукин посмотрел на себя в зеркало. Из-за перекоса его лицо съехало в сторону злобного изумления. С такой внешностью, да еще без регистрации, далеко не уедешь.

 

Некоторые граждане брились перед зеркалом и также с отвращением смотрели на свои лица, опухшие от водки и дальней дороги, хотя их никто пока не бил.

 

Щукин вынул карандаш, зажал его зубами и резко повернул. Вспыхнула боль, челюсть хрустнула, но встала на место. Он заперся в кабинке, снял джинсы, тельняшку, принялся выжимать их над унитазом, укоряя себя. Ну, не болван? Кто же прячет баксы в сумке? Лучше бы за пазуху или в ботинок. А теперь ни денег, ни товара.

 

Поскольку Щукин увлекался историей, он уважал Цицерона и верил в несокру-шимую силу риторики. В туалете, обсыхая у батареи, он стал сочинять речь для кредитора. Вот, к примеру, если б тот призвал его к Лобному месту. Проект пла-

менел метафорами и цитатами, как клумба в городском саду, и мог поколебать самого черствого заимодавца, но не мясника из Апрелевки. К тому же и финал выглядел слабовато. Перед заключительными словами «…так что, пожалуйста, не отрубайте мне голову» требовалось внедрить мысль о том, что денег-то у него все равно нет и не скоро предвидится.

 

Он так увлекся, что не заметил, как рядом возникла работница туалета, толстая брюнетка с усами.

 

— Слушайте, мужчина, — молвила она, уперев руки в бока, — я за вами давно наблюдаю. Вы зачем пришли? Сделали свое дело — уходите. Мы закрываемся на уборку.

 

— Да, да, конечно, — согласился Щукин, неохотно отрывая спину от тепла.

 

В метро Нестор ездил по чужой пенсионной карточке, которую когда-то выменял за бутылку водки. Шаря по карманам, он вспомнил, что пропало кое-что важнее денег. От этого у него даже кольнуло в боку и по спине поползли мурашки. В сумке на колесиках остались паспорт гражданина Украины, но главное — тетрадь с записями впечатлений от быстротекущей жизни. То есть дневник, который он вел уже много лет, назвав «Записками Щукина», чрезвычайно им гордился, никому не показывал и мечтал когда-нибудь издать за свой счет. Он спускался по эска-латору, нащупывая ступени ватными ногами. Но когда раскрылись двери вагона, поезд проглотил Нестора вместе с его мыслями — то есть выключил аналитическое сознание и понес в Сокольники.

 

Московское метро еще и не на такое способно.

 

Настя, встав на табурет, как раз развешивала белье на кухне.

 

Устроившись у окна, Нестор стал смотреть на ее ноги. Ноги были так себе, среднего качества, как сказали бы в бывшем его батальоне, не для господ офице-ров. К тому же, когда она приподнималась на цыпочки и отрывала ступни от тапочек-зайцев, Нестору были видны мозоли на ее пятках. Щукин, разглядывая наросты, похожие на янтарь-сырец, думал о том, что за комнату он платил Насте целых полгода, и неужели не хватило на педикюрные щипцы.

 

Да, так надо бы и записать в дневник: «Похожие на янтарь-сырец».

 

Она просила подать прищепки, и Щукин подавал, стараясь вложить деревяшки прямо в ее красные ладони. Настя, сопя, закидывала на веревку лифчики, кофточки и трусики, какие Щукин не раз видывал на Черкизовском рынке, где сбывал свои сигареты. Передавая прищепку за прищепкой, он не без тревоги ждал, когда она спросит про деньги.

 

Покончив с бельем, Настя позвала к чаю, и они принялись окунать в кипяток пакетики. Нестору всегда казалось, что такую расфасовку нарочно придумали, чтобы отучить людей от сердечного обряда чаепития. Не нужно колдовать у самовара, как любят русские, греть ладони о чайник на циновке по-японски или смотреть в глаза гостю, наполняя чашку, как принято у англичан.

 

Щукин снова подумал о сумке. Он представил, как воры развязывают шнурки и видят добычу — тугие блоки «Явы золотой». Деньги они, конечно, пропьют. Сигареты выкурят или сбудут у другого вокзала по дешевке. Паспорт с одесской пропиской и просроченной регистрацией выбросят на помойку. А его тетрадь, обкурившись, станут читать вслух, хохоча и вырывая страницу за страницей. Вот что в особенности обидно.

 

Нестору захотелось восстановить в памяти хоть какую-нибудь запись — ну, на-пример, про то, как служил в спецназе, потом воевал добровольцем в Приднестровье или про то, как матросил на речной барже, но не смог. А могла бы получиться книга.

 

Настя, наблюдая, как Щукин пьет чай, закусывает печеньем, отламывая его по кусочку, как подбирает со стола крошки в ладонь, думала, что хотя мужик он и безденежный, но неплохой, совсем не злой и еще не старый. Только морщина на лбу, похожая на восклицательный знак, и усы искрятся. Ну, так это у многих искрятся, от переживаний судьбы. Она разглядывала его плечи, руки с крупными ладонями, как у землекопа или шахтера, острые коленки, обтянутые джинсами, и на мгновенье представила, как он обхватывает ее ручищами и валит на постель. После развода с бывшим мужем-прапорщиком ее уж давно никто не обхватывал и не заваливал.

 

При последней мысли Настя почувствовала секундное обмирание организма и даже жар, но, быстро взяв себя в руки, произнесла в строгости:

 

— Итак, Нестор Иванович, кажись, сегодня у нас пятнадцатое?

 

От этого «кажись» ему всегда становилось дурно. Но теперь он был готов ко всему. Поэтому, уставившись в окно, где шевелились черные ветки, Щукин покор-но молвил:

 

— Я помню, Анастасия Георгиевна.

 

Настя достала блокнотик.

 

— Значит, за февраль и март. Сто долларов. Или в рублях, если хотите.

 

— Мартовские календы еще не наступили, — мрачно заметил Щукин, не отрывая взгляда от окна.

 

Она уронила руки на колени.

 

— Что вы хотите этим сказать? Какие календы?

 

— Вы не поверите даже, — молвил Нестор, краснея, хотя говорил чистейшую правду, — но меня обокрали.

 

— Обокрали?!

 

— Ну, да, в электричке. Сумку с товаром укатили. А в ней деньги, паспорт. Нынче даже не знаю, как быть.

 

— Как быть, как быть, — передразнила Настя, вставая. — Все, Щукин. В таком печальном случае собирайте манатки и уходите.

 

Чтобы потянуть время, он убрал со стола чашки, свою и Настину, вымыл их, поставил в сушку, протер стол.

 

— Пакетики не выбрасывайте, — приказала Настя, бдительно следя за Щукиным, — слишком жирно по одному разу заваривать. — И Щукин послушно привязал их сушиться над плитой. Издали они напоминали мокрых мышей.

 

— Вы, может быть, не в курсе, Анастасия Георгиевна, — сказал Щукин, — но мне и собирать-то нечего. Из манатков есть только карманные шахматы и книжка «Жизнь двенадцати цезарей» .

 

Настя смотрела на Щукина мрачно, исподлобья, подперев голову ладонями.

 

— Вот вы, Анастасия Георгиевна, наверняка эту книжку не читали. А если б прочли, то узнали б, какая сволочь был император Нерон. Я вам даже больше скажу: хуже самого поганого подмосковного мента. Хотя подмосковный мент — самый злой в мире и хуже украинского, уж вы поверьте.

 

— Вы мне, Щукин, зубы не заговаривайте, — сказала Настя, шлепнув ладонью по столу. — Катитесь-ка лучше вместе со своими шахматами и цезарями ко всем чертям, пока я на самом деле милицию не вызвала!

 

— Примерно такой исход событий я и предвидел, — констатировал Щукин тоном полководца, проигравшего сражение.

 

Тут Настя заявила, что комнату она лучше вьетнамцам сдаст. Они хотя по-русски ни бум-бум и водку не пьют, потому что не могут ввиду природной слабости, зато тихие и платят вовремя.

 

— Водку они пьют, только настоянную на драконах, — возразил Щукин, служив-ший военным советником во Вьетнаме. — А платят от страха. Их так запугали, что они готовы платить всем подряд, лишь бы не война.

 

— Не ваше дело.

 

— Хорошо, — согласился Щукин, опершись о дверной косяк, — я уберусь. Шах-маты возьму, буду дальше задачи разгадывать. А книгу о цезарях вам оставлю, на добрую память.

 

С этими словами он бросил ключи на стол, и Настя услышала, как в передней, щелкнув, затворилась дверь.

 

Нестору было некуда идти, и он устроился во дворе у песочницы.

 

Дул не сильный, но холодный ветер. Он обернулся. Единственно, что хоть как-то прикрывало спину, был железный щит с изображением ребенка. Ребенок полз на коленках, как собака, среди луга ярких опиумных маков, испуганно глядя на Щукина, а надпись гласила: «Все лучшее — детям!»

 

В Настином доме горели окна, кое-где мерцали телеэкраны, по которым пере-давали счастливую жизнь.

 

Нестор застегнулся, натянул на голову капюшон и попытался рассуждать системно.

 

Пропали паспорт, дневник, его выгнали из квартиры. Это плохо. Зато жив, и это хорошо. Угряз в долгах. Апрелевский мясник пошлет своих шестерок по элект-ричкам и рынкам — искать Щукина. Если его найдут, будет плохо. Но осталось пятьдесят рублей, и это еще куда ни шло. Руки-ноги целы, значит, есть свобода передвижений — тоже плюс. Минус в том, что плечо все еще болит после ранения. Особенно в непогоду.

 

После полуночи ветер утих. Щукин засунул ладони в рукава, поджал под себя колени, после чего его перестало знобить, и он незаметно уснул.

 

Ему сразу же приснился дивный сон, будто он в старом зале и вокруг сверкают люстры. Вдруг объявляют, что Нобелевская премия по литературе присвоена не-известному доселе автору из России, Нестору Щукину. Господь милосердный, думает он во сне, да ведь это никак не меньше миллиона! И Насте хватит, и мяс-нику, и сумку с «Явой золотой» искать не надо, пусть подавятся! Гости аплодируют. Нестора просят к микрофону. «Ваше Королевское Величество, уважаемые члены Нобелевского комитета, дамы и господа! — начинает он. — Мог ли я, офицер запаса, а ныне простой торговец сигаретами, мечтать, что окажусь в самом Осло, где будет замечен мой скромный труд «Записки Щукина»!..»

 

В этом месте Щукин, к сожалению, проснулся.

 

Перед ним — Настя Филимонова, в платке поверх тертой шубки. Она протянула ему сверток.

 

— Зябко? Вот, хоть свитер возьмите, от мужа остался.

 

— Обойдусь, — сказал Нестор, отвернувшись. — Я, Анастасия Георгиевна, хоть нынче человек без адреса, но мое самолюбие уязвлено вами до последней степени крайности.

 

— Самолюбие? Нет, вы посмотрите на этого охламона! — воскликнула Настя, обращаясь в темноту, словно за ней была не помойка, а сверкающий зал в Осло. — За комнату не платит — и еще обижается. Берите теплую вещь, вам говорят! Пока не передумала!

 

Нестор развернул сверток и понюхал свитер.

 

— От него казармой пахнет.

 

— Чудак вы, Щукин, я же его в химчистку носила.

 

Он похлопал себя по карманам, достал сигареты, закурил.

 

Настя уселась рядом, плотнее укутавшись в платок.

 

Окна в доме напротив гасли одно за другим. Люди, насмотревшись телевизора, укладывались спать. Нестор вспомнил про раскладушку в Настиной квартире, про

наволочки со штампом «МПС», пахнущие карболкой, про тяжелое, ватное и почему-то всегда чуть влажное одеяло, которое он любил натягивать до подбородка, и ему стало грустно.

 

Вдруг Настя сказала:

 

— После ухода вашего я задумалась…

 

— О чем? — насторожился Щукин.

 

— О разном… Вот живет человек рядом, знаете ли, и понемногу привыкаешь к нему, как к коту.

 

— Это уж вовсе обидно, Анастасия Георгиевна, — сказал Щукин, дыша на ладо-ни. — Кот, хотя и чистоплотное животное, но жрет безмерно, чем нисколько на меня не похож. Зачем вы кривите душой? Гай Юлий Цезарь тоже кривил, за что его и зарезали у дворца, как свинью.

 

— Зарезали? — Настя посмотрела на Щукина с ужасом.

 

— Ну да.. Вы, очевидно, о другом думали, но съехали на кота.

 

— Вообще-то о другом, — успокоившись, согласилась Настя.

 

— Так о чем же именно?

 

— О вас. И обо мне… Если вы, Нестор Иванович, не дребендите и вас на самом деле обокрали, то денег с вас я нескоро получу.

 

— Логично, — согласился Щукин.

 

— С другой стороны, люди мы одинокие, и каждый из нас томится печалью неутоленного сердца.

 

Щукину показалось, что он уже слышал это в каком-то сериале.

 

— Что касается меня, Анастасия Георгиевна, то я томлюсь не столько сердцем, сколько желудком.

 

Настя на некоторое время умолкла, перебирая кисти вязаного платка.

 

— Я перед тем, как вас искать, кролика разморозила, — сообщила затем она, заглянув в синее лицо квартиранта.

 

Щукина заинтересовал проект с кроликом, и он встал.

 

— Вы же собирались его на Пасху разморозить?

 

— До Пасхи далеко, а пост еще не начался.

 

Стоило Щукину представить тушеное мясо, лицо его свело судорогой и рот наполнился слюной. Он даже сплюнул, чтобы избавиться от видения, и снова закурил, хотя и не хотел.

 

— К вашему кролику, Анастасия Георгиевна, я не смогу прибавить даже хлеба батон. У меня, правда, сохранились целых пятьдесят рублей, но булочная уже закрылась.

 

— Тогда хоть пива купите, — сказала она. — Как раз бутылки на три хватит. В ларьке всю ночь дают.

 

— Вам же с утра в депо?

 

— Завтра у меня выходной, — сообщила Настя гордо. — Я со сменщицей дого-ворилась. Хотя после нее мойщики никогда вагон нормально не моют. А кому нравятся грязные трамваи? Вот вам, к примеру, нравятся?

 

— Не очень-то.

 

Поздний ужин задался, и Нестор, в майке, трико и тапочках, наслаждаясь теплом кухни, обсасывал ребра кролика.

 

— Волшебная еда. Такую еду, Анастасия Георгиевна, могли подавать лишь в Риме при императоре Августе.

 

— Откуда вы все это знаете? — спросила Настя, ковыряясь в зубах ногтем и допивая пиво.

 

— Прочел у Плиния Старшего. В ту пору закуски подавали на миниатюрных галерах, которые плавали в фонтане. Гости возлежали вокруг. Захотел закусить — дерни за веревочку. У вас случайно нет фонтана?

 

— У меня есть ванна, — строго сказала она. — И нам туда давно пора. Или пе-редумали?

 

— Нет, нет!.. Но, может, сначала — вы?

 

— По отдельности с мужиками я уже пробовала, — со знанием дела отозвалась Настя, расстегивая халат. — Потом начинаются сюрпризы.

 

— Не понял…

 

— Вдруг вам что-то во мне не понравится?

 

— Мне в вас, Анастасия Георгиевна, все нравится, — сказал Щукин, неотрывно глядя на белое тело женщины.

 

— Это с непривычки, — объяснила Настя и, проведя пальцами по стриженой голове Щукина, ушла раздеваться.

 

Нестор снял трусы, повесил на крючок, отодвинул занавеску у ванны и восхи-щенно заметил:

 

— Даже не знал, что бывают такие водители трамваев! А то напялят на себя шмоток, а что там, под шмотками, сразу и не разберешь…

 

Утром молча, не глядя друг на друга, жарили яичницу, потом пили чай. Нарушив эту застенчивую тишину, Нестор изрек:

 

— Должен признать, что ты женщина замечательная.

 

— Прекрати, Щукин.

 

— Нет, в самом деле. Такие гетеры бывали только во дворце кесаря Калигулы, хотя он их не очень уважал, поскольку был еще и пидором.

 

— А кто такие гетеры? — насторожилась Настя.

 

— Ну, это вроде придворных купальщиц.

 

— Ага, ага…

 

Сам удивляюсь, как это за целых шесть месяцев я тебя не разглядел.

 

— Это комплимент? — спросила Настя, счастливо смеясь и вытирая руки о ку-хонное полотенце.

 

— Наподобие, — сказал Щукин, тоже силясь улыбнуться.

 

Ему вдруг захотелось сделать для нее что-нибудь значительное. Например, если б остались деньги, сбегать к ларьку, купить шоколаду. Или починить кран в ванной. Или, больше того, покрасить окна и переклеить обои. А потом лечь на диван, закрыть глаза и ждать, пока Настя не подкрадется и не поцелует, как ночью. Но вчерашнее несчастье, когда рухнули последние надежды хоть немного зарабо-тать, раздать, наконец, долги и зажить по-человечески, камнем лежало на душе, не давая расслабиться.

 

Щукин наблюдал за движениями Насти, как ловко она расставляет тарелки в сушке, подметает линолеум, и пытался разгадать, с какой стати, уже выгнав, она вновь пошла искать его. Пожалела? Или влюбилась? Хуже, конечно, если влюбилась . Нестору не хотелось связывать себя никакими чувствами, и любви женщины он боялся не меньше, чем своей, хотя уж, признаться, никого после смерти жены так и не полюбил.

 

Покончив с уборкой, Настя уселась напротив Нестора, привычно подперев голову ладонями.

 

— Мне, наверное, пора, — сказал Щукин.

 

— Куда ты собрался? — забеспокоилась Настя. — Если насчет комнаты, даже не думай. У тебя и так неприятности. Считай, что не должен мне ничего. И вообще… остался бы, если хочешь?

 

Щукин надел куртку, натянул на голову шерстяную шапку и погладил Настю по щеке. Он вроде бы впервые заметил, что глаза у нее не серые, как ему раньше

казалось, а голубые. Как у фирменной куклы Барби. Только живее и выразительнее. Данное наблюдение ему также захотелось занести в дневник, если б его не украли.

 

— Это из-за денег? — спросила она. — Сколько ты должен, кому?

 

Не дождавшись ответа, Настя махнула рукой, опрометью выбежала в свою ком-нату, вернулась с конвертом, вытряхнула на стол купюры, пересчитала.

 

— Вот, почти десять тысяч рублей, все, что у меня есть. На Турцию копила.

 

— Тогда я знаю, что мы сделаем.

 

На вокзале Нестор с Настей увидели рекламу, сверкающую, как новогодняя елка. Надпись гласила: «Выиграй поездку в Бразилию, страну, где растет табак для "Явы золотой!"»

 

До посадки оставались минуты.

 

Щукин разглядывал витрину.

 

— Чем меня в особенности удивляет Россия, Анастасия Георгиевна, так это тотальным враньем. Во-первых, никто ничего не выиграет. Это факт. Во-вторых, табак для «Явы золотой» растет не в Бразилии, а в лучшем случае в Болгарии…

 

— Будто бы у вас на Украине не врут, — возразила Настя.

 

— В Одессе, — строго поправил Нестор, подняв вверх палец, — у нас шутят. Это не одно и то же.

 

…Тело Щукина, которое лежало в тамбуре посреди лужи крови, нашли под утро, когда бригада машинистов осматривала вагоны перед выездом из депо на маршрут.

 

Щёлкино, 2004 год.