Борис ВАЙНБЛАТ

 

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

 

 

КАРЛ И КЛАРА

 

Как-то я вернулся из школы и застал дома незнакомую женщину. Рядом стояла мама и гладила её короткий седой ёжик: «Клара! Кларочка, родная! Что они с тобой сделали!» Тётя Клара! Неужели тётя Клара? Я помнил её молодой статной женщиной с тяжёлым узлом чуть вьющихся медных волос. Исчезла она, когда я был во втором классе. В моём присутствии имя тёти Клары не произносили. Однажды я случайно слышал, как папа сказал: «Лёнька – уже взрослый парень. Он должен знать, что с Кларой». Но мама тоном, не допускающим возражений, отрезала: «Рано. Когда начнёт заполнять анкеты, тогда всё и расскажем!» Но я и так о многом догадывался.

И вот теперь тётя Клара вернулась. Наверное около месяца она пробегала по всяким инстанциям, а потом как-то за обедом решительно сказала: «Завтра иду в зоопарк. Попытаюсь вернуть Карлушу». Карл был большим красивым попугаем, которого тётя Клара привезла с войны. Появился он у неё году в сорок четвёртом. Тётя Клара забрала полумёртвого попугая у солдат госпитального взвода, которые нашли его голодного в оставленном немцами блиндаже. Солдаты кормили заморскую птицу заокеанской тушёнкой, от которой непривычный к свинине попугай начал болеть. Может быть, в нём текла еврейская кровь? Во всяком случае, нос у него был явно семитский. Хорошо, что догадались снести его к госпитальному терапевту – нашей Кларе.

Я впервые увидел Карла щеголеватым красавцем в ярко-зелёном фраке. Он сидел в огромной латунной клетке и тщательно чистил свои блестящие пёрышки.

Как-то на майские праздники у тёти собралось несколько коллег. Один из подвыпивших гостей просунул в клетку ложку с водкой. Карл, которого прежний хозяин-офицер, вероятно, приучал к спиртному, быстро и как-то боком подошёл к ложке и начал пить. Гости были довольны и, конечно, захотели повторить угощение, но тётя категорически запретила. И вдруг всегда молчавший попугай закричал: «Хайль Гитлер! Хайль Гитлер! Зиг хайль!» Бедная тётя Клара! Она вынесла клетку в чулан, но и оттуда на всю квартиру разносился хриплый крик пьяного попугая: «Зиг хайль!»

А через пару дней за тётей пришли. На допросе следователь обвинил её  … в сионистской пропаганде. Наверное, время было такое –  шла борьба с космополитизмом. Единственно, в чём тёте Кларе удалось убедить следователя, так это в том, что попугай без корма и воды сдохнет, и поэтому ценную птицу надо сдать в зоопарк.

И вот теперь тётя собралась забирать Карла. Не знаю, что она говорила, какие доводы приводила, но вскоре к нашему дому подъехала «Победа», и сам директор зоопарка занёс в комнату ту самую латунную клетку, в которой сидел виновник тётиных бед – красавец Карл.

Много лет прошло с той поры. Давно нет на свете моих родителей. Мы с женой и детьми живём в Германии. Конечно же, с нами приехала старенькая тётя со своим любимцем. Получили они квартиру в сеньёренхаузе. Фрак Карла со временем потускнел, но он по-прежнему бодр. Тётя Клара шутит, что Карл возвратился на родину как поздний переселенец и её с собой прихватил.    

Жизнью в Германии тётя Клара  довольна, она активист местной еврейской общины. Недавно прочитала лекцию по истории сионизма. Так что прав был следователь КГБ.

 

 

ЙОСЯ

 

В чем я перед тобой провинился, Йося? Почему из множества лиц, живущих в моей памяти, так часто всплывает твое лицо? Может быть, я виноват перед тобой в том, что родился здоровым, создал семью, жил нормально, то есть как все?

Не могу точно сказать, когда я увидел Йосю впервые. Было это давно, году в сорок седьмом или сорок восьмом. Чем он поразил меня, десятилетнего пацана? Может быть, своими глазами? Большие, как на старинной иконе, они таили в себе невысказанное страдание. Такое глубокое, что даже мы, мальчишки, народ быстрый и жестокий, поняли: Йосю обижать нельзя. И хотя в те послевоенные годы было ему, наверное, лет двадцать, казалось, что он остановился в развитии в шестилетнем возрасте.

В то время мы все одевались очень бедно, но его пронзительная бедность как-то особенно бросалась в глаза. И в тоже время он был одет чисто и аккуратно, даже подчеркнуто аккуратно: ветхая рубашка была латана-перелатана, но зато заплаты подобраны по цвету, а все пуговицы, пусть и разнокалиберные, пришиты. Зимой на нем было пальтецо, из которого он давно вырос. В морозные дни Йося всегда прятал руки в карманах, но так как рукава были коротки, то между ними и карманами виднелась полоска багровой от холода кожи. И летом, и зимой он был обут в легкие парусиновые туфли. Но больше всего поражала нас его культурная речь. Мы, мальчишки, говорили на харьковском суржике, густо приперченном матерком, а уж таких интеллигентных слов, как «разрешите», «извините», не знали вовсе. А Йося знал и употреблял.

Был Йося  человеком общительным и болезненно многословным. Занимая длиннющую очередь в хлебный магазин, подробно рассказывал окружающим, что за хлебом его послала мама, которая предупредила, чтобы он не брал довески. Когда подходила Йосина очередь, то и продавщице он пересказывал мамины наставления.

В то время по нашей улице еще ходил трамвай. Трамвайные пути постоянно ремонтировали, и занимались этим бригады, состоящие из молодых женщин, сбежавших в город из голодных колхозов. Йося подолгу смотрел на то, как женщины таскали рельсы, и обращался к одной из них: «Девушка, выходите, пожалуйста, за меня замуж! У меня мама старенькая, она мне говорит, что скоро умрет, а я один жить никак не смогу. Выходите, пожалуйста! Я Вас обижать никогда не буду, я буду Вас жалеть».

Девушки беззлобно отшучивались.

Каждое лето на нашей улице во множестве появлялись лотки, с которых торговали овощами и фруктами. У нашего дома тоже устанавливали такой лоток. Там орудовала разбитная пережженная пергидролем блондинка Муся. Яблоки, гири, деньги – всё так и мелькало в ее руках, и это сопровождалось таким веселым хамством, что обалдевший покупатель просто не успевал заметить, как его объегоривали. В тот раз Муся торговала белым наливом. Аромат этих замечательных яблок был таким густым, что проходивший мимо Йося невольно остановился у Мусиного лотка. Он стоял десять минут, полчаса, час. Муся его не замечала. Наконец, когда у нее оставался какой-нибудь десяток яблок, Муся вдруг вспомнила о Йосе: «Ты чего не покупаешь? Мама денег не дала?» Йося кивнул. «Возьми яблоко, а то весь слюной изойдешь!» «Мне, Муся, одного мало, мне и для мамы нужно». «Так бери два! Чудо заморское...»

Лет пятнадцать я не был на нашей улице. Мы переехали в новую часть города и Йосю встречать не доводилось. Однажды летом я по какой-то причине оказался в своем старом районе. Около моего дома, как и прежде, змеилась очередь, торговали ставшим к тому времени редким белым наливом. На лотке стояла та же Муся, она заметно постарела и потолстела. Вблизи переминался с ноги на ногу Йося. Он тоже постарел и как-то подался: некогда яркие глаза его потускнели, был он небрит и неухожен, подошвы парусиновых туфель примотаны проволокой. Муся заметила Йосю и хрипло закричала: «Ты чего стоишь? Чего смотришь? Бери яблоки!» Йося взял одно и, как всегда вежливо, поблагодарил. «А для мамы чего не берешь?» «Мне, Муся, не нужно для мамы. Нет моей мамочки».

Йося! Что связывает нас с тобой, Йося? Почему я не могу тебя забыть?   

 

 

 

СКАМЕЙКА

 

Только мы успели занести в квартиру наши баулы, как в дверь позвонили. «Вот и первый гость!» сказал я жене и пошёл открывать. На пороге стоял коренастый мужчина в бейсболке. «Ну, с приездом, земляки! Слышу в доме русскую речь, дай, думаю, посмотрю, кто такие?» Я пригласил гостя зайти. Он осмотрел нашу пустую квартиру, а затем представился: «Меня Иоганном зовут. Иоганн Бош. А по-русски – дядя Ваня». Он крепко пожал мне руку своей корявой лапой. «У меня в келлере хорошие стулья припасены, – сообщил дядя Ваня. Только обивку сменишь, а так сто лет простоят». Затаскивая в квартиру стулья, я узнал, что дядя Ваня шахтёр из Караганды. «Угадай, сколько мне лет?» – лукаво улыбаясь, спросил он. «Лет шестьдесят пять», сбавил я пару годков. «Не гадай, не угадаешь. Ровно семьдесят пять!» 

На следующее утро опять раздался звонок. На этот раз нашим гостем был Михаил Маркович – тоже, как оказалось, сосед по дому. Кисть левой руки у него отсутствовала, но и покалеченной рукой он крепко прижимал к себе тяжёлое зеркало в красивой деревянной раме. «Это наш с Сонечкой подарок к новоселью. Она очень просила прийти к нам сегодня на обед. Такую фаршированную рыбу вы никогда не ели».

Так мы познакомились с нашими русскими соседями.

Часов в десять утра, если позволяла погода, дядя Ваня и Михаил Маркович выходили на улицу и усаживались на самодельную скамейку как раз под нашими окнами. Иногда к ним присоединялся ещё один сосед – коренной немец Франц. Он был в плену и здоровался со мной обычно так: «Guten Morgen! Ё… твою мать! – и радовался, – ещё помню по-русски!»

Летом окна у нас обычно открыты, и до меня доносились разговоры этих трёх пожилых людей. Франц говорил на хохдойч, дядя Ваня – на каком-то необычном голландско-немецком диалекте, а Михаил Маркович - на идиш. Им было что вспомнить: Михаил Маркович потерял руку под Минском, а Франц там же попал в плен. В плену он работал на шахте в Караганде, а на соседней шахте вкалывал ещё совсем юный  Иоганн Бош. Иногда к ним подходил наш хаузмастер и просил убрать скамейку, которая, по его мнению, портила газон. Но дело кончалось тем, что кто-то из моих соседей выносил ему  банку пива и хаузмастер на пару недель исчезал.

Однажды я встретил дядю Ваню, и он мне сообщил, что ночью у Франца случился тяжёлый инфаркт. Ещё через пару месяцев слёг Михаил Маркович. Заплаканная Сонечка назвала диагноз – тот, которого каждый из нас опасается больше всего. Скамейка опустела. Иногда на ней одиноко сидел дядя Ваня. А вчера вечером он зашёл к нам прощаться: «Трудно нам с Марией одним, да и дети к себе зовут. Так что будь…»

Сегодня утром хаузмастер разобрал скамейку, но ямки от ножек на газоне пока видны.

 

 

ПОД ЗНАМЕНЕМ РАБИНОВИЧА

 

Здесь, в Германии, Якову Григорьевичу стали сниться сны, да такие гадкие, что не дай Бог: то Владимир Ильич на броневике cкорчит мерзкую физиономию, вытянет руку вперед и кричит: «Ку-ку! Ку-ку!» То Сталин провожает Троцкого в Мексику и томно ему шепчет: «Ну, мы с вами целоваться не будем, дорогой Лев Давидович, а то Вы меня своей бородкой так возбуждаете, так возбуждаете...». В общем, хоть спать не ложись!

А недавно Яков Григорьевич был на экскурсии в Трире. Давно он мечтал туда съездить: древний город посмотреть, родине Карла Маркса поклониться – все-таки столько лет за его счет жил. Встал Яков Григорьевич рано, дорога туда и обратно длинная. Устал как собака, вымотался, дома заснул как камушек. А ровно через час, хоть часы проверяй,   опять сон приснился: будто пригласили его в дом старого трирского раввина Якоба Маркса на юбилей. На столе щука мозельская фаршированная, цимес всякий, а вокруг стола мешпуха раввинова собралась: дети с семьями, внуки и внучки. Все нарядно одетые, на лицах значимость момента отражается. Во главе стола сам раввин Маркс расположился, а рядом – его любимый внучок Карлуша на детском стуле. Когда наполнили рюмки старым мозельским, реб Маркс обратился к собравшимся: «Дорогие мои! Время бежит, годы берут своё – мне уже семьдесят, и я решил уйти на покой. По этому поводу меня принял сам обербургомистр и от имени города вручил почетную медаль».  Старик открыл нарядный футляр и вытащил блестящий кругляш на цепочке. Карлуша сразу же обвил ручонками дедову шею и повесил на нее медаль. «Но главное в другом, любезные мои,– вытер слезу умиления дедушка Якоб. Главное в том, что в память о моих заслугах как городского раввина обербургомистр повелел нам сменить фамилию: теперь мы будем не Марксы, а Рабиновичи! Как теперь тебя будут звать, ингеле?» обратился раввин к малышу. «Карлуша Рабинович!» звонко ответил дедов любимец.

Яков Григорьевич сразу понял, что происходит нечто страшное, что с этого момента мировая история полетит кувырком: никогда не поднимутся рабочие на штурм Зимнего, никогда над ними не будут развеваться знамена со словами «Ученье Рабиновича бессмертно, потому, что оно верно!», большевики не придут к власти под лозунгом «Вперед, под знаменем Рабиновича!», но главное – он, Яков Григорьевич, не станет профессором марксизма-ленинизма, членом редакций многих журналов, а будет уличным сапожником, как его дед и отец. Следовало немедленно что-то предпринять. И Яков Григорьевич решительно проснулся.