Наталия Генина

                               

Птица Пегас

 

Птица Пегас

 

Пока мы живы, нас никто не слышит.

След на снегу крестом привычно вышит,

небесное раскрылось шапито.

Известно всем, что правды нет и выше,

а что там наварили нувориши,

они нам не доложат ни за что.

 

За стаей стая – небо разомлело.

И непонятно: где душа, где тело.

И даже если песни щебетать –

причудливо, бездарно, неумело,

о воздух спотыкаясь то и дело,

не выйдет повернуть с арены вспять.

 

И зрители в беспалые ладони

захлопают, и голос мой потонет

в сугробах и под купол не взлетит.

В благообразном пряничном притоне,

в тяжёлой позолоченной попоне,

как ни крути – а дышится навзрыд.

 

 

 

 

*  *  *

             

Чужой язык – насилье над судьбою,

когда перевалило ей за сорок. 

И каждый звук уже дается с бою,

одолевая бессловесный морок.

 

Прими его и ни на что не сетуй.

Молчание? Оно для нас не ново.

Кати, кати, колёсико по свету,

лети, лети, несказанное слово.

 

 

 

*  *  *

 

Теперь я буду жить, не зная,

ты на земле или в земле.

Органа дудочка резная,

и звук летит навеселе.

Войдёшь – и гулкий шаг немеет,

в притворе не видать ни зги.

Душа молиться не умеет,

просить не смеет: помоги!

Страна чужая, как страница,

где письмена не разберёшь,

Здесь пропадёшь, как говорится,

вот так, за здорово живёшь.

Жмёт органист на все педали:

басы, что звери взаперти,

ревут – и разом вдруг устали,

и нет ни звука впереди.

А поле тишины глубоко,

на нём ещё –  ни борозды.

Оно молчит в руках у Бога –

как ты...

 

 

 

Германия

        

1.

 

Картина в выставочной раме –

утеха опытному глазу.

Кромешный рай не за горами –

всё зацветёт, как по заказу.

 

Пусть запах затхлого веселья

привычно ноздри искушает.

Глотну ворованного зелья –

оно, увы, не утешает

в минуты сонного похмелья...

 

2.       

 

На поле, сытом и чужом,

что не  вспахать и не засеять,

смертельную игру затеять,

по горлу провести ножом.

 

И страшно, страшно не бояться

тех снов, которые нам снятся

в объятьях сумрачной земли,

где мы родиться не смогли. 

 

          

 

*  *  *

 

Под грузом вер, любовей и надежд,

под ветром их неровного дыханья –

в Москву, в Москву! Пусть через Будапешт

или Бомбей. Урок чистописанья

давно закончен. Вольность не порок.

Зачёркнуто всё то, чем дорожила.

Вот Бог, я повторю, а вот порог,

а вот, гляди-ка, золотая жила.

Споткнёшься о неё на склоне лет –

на ягодицах скатишься со склона,

совсем как тот вечнозелёный шкет,

что весел и бесстрашен. А с амвона

небесного – бегущею строкой – 

за словом слово и за птицей птица.

И, кажется, едва взмахнёшь рукой...

А не летится больше, не летится.

 

 

 

*  *  *

  

То ли плачет, то ли спит,

то ли сказку говорит,

всё равно, как ни таится,

получается навзрыд.  

 

Даже если пьян и сыт 

или если битым бит, –  

над землёю, будто птица, 

впереди себя летит.

 

 

 

*  *  *

 

В расщелину меж бытиём и бытом –

разлаженным, раздёрганным, разбитым,

в дыру озонную, заветную войти,

оскальзываясь в космосе открытом,

склоняясь над распластанным корытом,

понять: иного нет у нас пути.

 

Известно – где по плану остановка.

Стрелять неловко, но в руках винтовка.

И цокает небесная подковка,

и никого нельзя предостеречь.

И на ладони божия коровка,

мычит – и в небо целится, плутовка.

Добытчик резвый, где твоя сноровка?

О чём бишь я? Да не о хлебе речь!

 

Где родина? И гнётся знак вопроса.

Так отнимают душу без наркоза.

Так рассуждают твёрдо и тверёзо,

покачиваясь, превращаясь в прах.

И просто всё, как во поле берёза.     

Кобыле легче, если баба – с воза.

Щекочет ноздри вешний дух навоза,

и птица-тройка жмёт на всех парах.

Куда? Ну, не даёт она ответа.

Меня ссадили: езжу без билета.

Конец туннеля, а быть может, света.

И больше не захватывает дух.

А ночью вспомнишь: возлюби соседа, –

и любишь всех подряд в порядке бреда.

И не припомнишь Нового завета,

покуда трижды не споёт петух.

 

 

 

*  *  *

 

Очертанья жизни резки.

Кот висит на занавеске,

оттопыривая ус,

и поёт – вошёл во вкус.

 

Очертанья жизни скудны,

и желания подспудны.

Океан ушёл в песок –

еле слышен голосок.

 

Шёпот, робкое дыханье –

вот награда за старанье.

И щебечет соловьём

кот усатый день за днём.

 

 

 

*  *  *

  

Вот в кабинете чья-то голова

стоит и не мечтает ни о чём.

Она давно забыла все слова,

она не в силах вспомнить, что почём.

 

Какой-то друг степей её ваял,

поглядывая сонно на часы.

И взгляд её  бесцветный тих и вял,

и нет в нем Божьей трепетной росы.

 

Она кричит, открыв беззвучно рот.

Заразна и бесстыдна, как болезнь,

к искусству тяга. И невпроворот

голов, провозглашающих: «Аз есмь!»

 

 

 

*  *  *

 

Чтобы мужа ублажать,

надо сеять, а не жать,

по разомкнотому кругу

надо радостно бежать.

 

На кого взвалить вину?

Я подкову не согну.                  

За ближайший угол дома

быстрым шагом заверну.

 

Потому что я слаба, 

потому что не судьба

стать одной из тех немногих,

у которых два горба.

 

Я-то знаю: поделом,

будет пусто за углом.

Дом немецкий, довоенный

предназначен был на слом.

 

Не во сне, а наяву

в этом доме я живу,

где берёза у калитки

цедит солнце сквозь листву.

 

                                 

 

Сон

                                         

                                                         

Чушь какая-то собачья:

голова на шее бычьей.

Я дала обет безбрачья –

есть у нас такой обычай.

 

Птичка Божья утром кычет

и глаза стальные пучит.

Если мне кричать приспичит,

пусть она меня научит –

 

распахнёт свой клюв, как двери,

и поможет мне, невежде.

Да воздастся всем по вере,

по любви и по надежде!

 

 

 

*  *  *

 

Какое счастье – я одна.

Мне снится этот сон убогий.

Меж нами – чёрная стена,

меж нами – неба спуск пологий.

 

Там ангел больше не летит.

Парит орёл, а может, решка.

И Бог с высот своих глядит,

и на губах его усмешка.

 

 

 

 

*  *  *

                             

Перевожу на славянский тоску с санскрита,

самый последний грош за душою  прячу.

Всё отпираю дверь, что давно открыта,

связкой ключей гремлю и беззвучно плачу.                       

 

Что я ищу? Не веру, а, может статься,

только её предгорье, её предтечу.

Сколько можно доверчиво улыбаться?

Сколько можно лицо открывать навстречу?

 

Нет, ничего, увы, не стерпит бумага.

Чиркну спичкой – руки над ней согрею.

Я, всесильная, сделать  не в силах шага.

Я, бесстрашная, глаз приоткрыть не смею.

                               

Перевожу с беспамятства и молчанья,

перевожу со всех языков на свете –                        

на бессмысленный, грешный язык отчаянья,

за который я вечно буду в ответе.

 

 

 

 

* * *

 

Песнь песней перед закатом.

Зачем ты стараешься,

сидя на ветке,

глядя на колченогий город?

Роняешь перо за пером –

уже написана книга книг.

 

 

               

 

*  *  *         

 

Простор хвалёных нечистот

лесов, полей и рек венозных.

Словесный собирай помёт,

жук-скарабей в размывах слёзных.

 

В хитоновой попоне лет,

в тупом сизифовом горенье

всё катит тучный шар поэт,

всё пишется стихотворенье.

 

 

                                         

 

*  *  *

 

За жизнью уходит жизнь, и потерян счёт

разбитым в кровь башмакам и рукам воздетым.

Как хорошо врагам воздавать почёт,

и выю гнуть, и верить столбцам газетным.

 

Взрывная помесь державного небытия

с бессмертием скипетра и дефицитом мыла –

вот моя родина, милые сердцу края,

где высыхают реки и чахнут чернила,

 

где мы, уже почти не дыша, следим

за каплей дождя, летящей, раскинув руки...

Вечной жаждой мучится третий Рим,

и не идут из горла сухие звуки.

 

 

 

 

*  *  *

 

В конце концов, какое дело

вам до меня, а мне до вас?

Душа легко покинет тело,

с него не спустит зорких глаз.

 

А вы, надменные потомки,

махните мне платочком вслед:

Пегас, взлетая, рвёт постромки,

а я гоню велосипед.