Александр КУШНЕР

 

 

                               

НЕ ИССОХНУТ СТИХИ...

 

 

***

 

В каком-нибудь Торжке, домишко проезжая

Приземистый, с окном светящимся  (чужая

Жизнь кажется и впрямь загадочней своей),

Подумаю: была бы жизнь дана другая –

Жил здесь бы, тише всех, разумней и скромней.

 

Не знаю, с кем бы жил, что делал бы, – неважно.

Сидел бы за столом, листва шумела б влажно,

Машина, осветив окраинный квартал,

Промчалась бы, а я в Клину бы жил отважно

И смыслом, может быть, счастливым  обладал.

 

В каком-нибудь Клину, как на другой планете.

И если б в руки мне стихи попались эти,

Боюсь, хотел бы их понять я – и не мог:

Как тихи вечера, как чудно жить на свете!

Обиделся бы я за Клин или Торжок.

 

 

 

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

 

1.

 

В детстве мечталось о славе Шопена,

Шуберта, Шумана – смерть неизбежна –

Биографических, послевоенных

Серия книг вспоминается нежно:

Вместе с учебником в школьном портфеле –

Страстный порыв и подруга-тревога.

А умереть в двадцать семь, – неужели

Это печально, – ведь это так много!

 

Что-то по радио в слух залетало:

Скажем, мазурка; допустим, баллада.

Главное, радости было им мало,

Им еще слез и отчаянья надо.

С разумом – прочь, с назиданьем – отстаньте,

Разве весна помещается в смету?

Можно сказать, я великий романтик

Был вместе с ними – таких больше нету!

 

 

2.

 

Раньше обедали под «Баркаролу»

Шуберта или его «Серенаду»,

Нынче спустились в начальную школу,

Переметнулись к слоновьему стаду.

 

На человечество в этом забеге

Я б не поставил, одышливо-длинном,

Лучше к стрижам присмотрюсь на ночлеге,

В небе снующим, и к гнездам осиным.

 

Как одинок композитор, кому он

Нужен сегодня, под грохот там-тама?

Шуберт, прощай! До свидания, Шуман!

Нас удивит и простейшая гамма.

 

Шел я вчера мимо окон открытых:

Кто-то с запинкой с великим поляком

Вел разговор о мечтах и обидах,

Робко и тихо, – я чуть не заплакал.

 

 

***

Представляешь, каким бы поэтом –

Достоевский мог быть?  Повезло

Нам – и думать боюсь я об этом,

Как во все бы пределы мело!

 

Как цыганка б его целовала

Или, целясь в костлявый висок,

Револьвером ему угрожала.

Эпигоном бы выглядел Блок!

 

Вот уж точно измышленный город

В гиблой дымке растаял сплошной

Или молнией был бы расколот

Так, чтоб рана прошла по Сенной.

 

Как кленовый валился б, разлапист,

Лист, внушая прохожему страх.

Представляешь трехстопный анапест

В его сцепленных жестких руках!

 

Как евреи, поляки и немцы

Были б в угол метлой сметены,

Православные пели б младенцы,

Навевая нездешние сны.

 

И в какую бы схватку ввязалась

Совесть – с будничной жизнью людей.

Революция б нам показалась

Ерундой по сравнению с ней.

 

До свидания, книжная полка,

Ни лесов, ни полей, ни лугов,

От России осталась бы только

Эта страшная книга стихов!

 

***

 

Мне рассказали про клуб

Самоубийц: собираются,

Пьют; сам себе лесоруб

Каждый – и тем развлекаются;

Выпадет жребий: смешно.

Ты принужден в этом месяце

Выброситься в окно

Или на люстре повеситься.

 

Я отвечаю: Ну, нет.

И вспоминаю приятеля.

Он вынимал пистолет

И превращался в мечтателя:

Мало ли  что, – говорил,

Глядя в лицо неизвестному.

А умирал – позабыл

К средству прибегнуть железному.

 

 

ОТНОШЕНИЕ К ВЕЩАМ

 

Вот сволочь! – это мы застежке говорим.

У, гадина! – в сердцах, ударившись об угол, –

Дубовому столу. Увы, обидно им,

Мы деспоты для них и что-то вроде пугал.

 

Я в жизни никому б не мог того сказать,

Что я кричу шнурку порвавшемуся…  это

Позволили словцо поэту записать

Одною буквой «б» в стихах шершавых где-то.

 

Какой у нас всю жизнь с вещами разговор

Сурово-деловой, отрывистый и грубый!

Как робок их отпор, как кроток их укор,

Как сдержаны чехлы, как вышколены шубы!

 

 

 

***

 

 

Счастье было огромно, как горы,

Заходившие молча в купе

И с другой стороны – в коридоры,

С ветерком, как на узкой тропе,

Раздувая вагонные шторы,

Замедляя шаги при ходьбе.

 

Счастье было плечисто, кустисто

И кремнисто-слоисто, на нем

Снег лежал, как кусочек батиста,

И не таял под южным огнем.

 

Счастье было поддержано теми,

Кто его в прошлом веке для нас,

В прозе славил и ссыльной поэме,

Счастью было названье Кавказ.

 

Счастье было отвесно, полого,

Как в ушко, устремлялось в туннель

И сквозь мрак, счастья было так много,

И на полку кидалось в постель.

 

Заходило то с фланга, то с тыла

И любви нашей было под стать,

Загражденья расставив, перила,

Их снести угрожало опять.

Счастье было; что было – то было!

Всё пройдет, а его – не отнять.

 

 

***

 

Уходящий из жизни затмение мира склонен

Предрекать. Апокалипсис – вот что ему по нраву.

Раньше он так не думал, пока еще не был болен

И преследовал цель, то есть женщину или славу.

 

А теперь ему знаки упадка, черты ущерба,

Роковые приметы крушения интересны.

Если, скажем, филолог он, то Потебня и Щерба

Раньше были милы ему, нынче скучны и пресны.

 

Скажем, пихта у Гейне – немецкое Fichtenbaum

Стала кедром, сосной в переводах и даже дубом,

Что теперь безразлично ему – опустил шлагбаум

И не словом, а деревом пасмурным, влажногубым

 

Грезит: вот и леса вырубают, и, Бог свидетель,

Погибают моря, упрощается речь и реки

Обмелели… Космический холод… А как же дети?

А нежившие как? Он не знает, смыкает веки.

 

………………………………………………………..

 

Я надеюсь, что это ошибка, самовнушенье:

Не иссохнут стихи, не сгниют вековые корни.

И когда я начну проповедовать разрушенье,

Катастрофу предсказывать мира, меня одерни!